Сергей Эйзенштейн. "Двенадцать апостолов" -
14 >
многом связано с этим фильмом.
Таково пенсне врача, в нужный момент заменившее своего носителя:
болтающееся пенсне стало на место врача, барахтающегося среди водорослей
после матросской расправы.
В одной из своих статей я приравнивал этот метод использования крупного
плана к тому, что в поэтике известно под названием синекдохи. А то и другое
ставлю в прямую зависимость от психологического феномена pars pro toto, то
есть от способности нашего восприятия сквозь представленную часть
воспроизводить в сознании и чувствах -- целое.
Однако когда художественно возможен этот феномен? Когда закономерно и
исчерпывающе часть, частность, частный эпизод. способны заменить собой
целое?
Конечно, единственно в тех случаях, когда часть, частность или частный
эпизод -- типические. То есть тогда, когда в них, как в капле воды,
действительно концентрированно отражается целое.
Образ врача с его острой бородкой, подслеповатыми глазами и близорукой
недальновидностью целиком укладывается в характерное очертание пенсне
образца пятого года, посаженного, как фокстерьер, на тонкую металлическую
цепочку, закинутую за ухо.
Совершенно так же сам эпизод восстания на "Потемкине" чисто исторически
вобрал в свой "сюжет" бесчисленное множество событий, глубоко характерных
для "генеральной репетиции Октября".
Тухлое мясо разрастается до символа нечеловеческих условий, в которых
содержались не только армия и флот, но и эксплуатируемые работники "великой
армии труда".
Сцена на юте вобрала в себя характерные черты' жестокости, с которой
царский режим подавлял всякую попытку протеста, где, когда и как бы она ни
возникала.
И эта же сцена включила в себя и не менее типичное для пятого года
ответное движение тех, кто получал приказ расправляться с восставшими.